НЕТ - ВОЙНЕ!
Основная версия сайта ЗДЕСЬ
129

«Игорю удалось выкарабкаться из тяжёлой депрессии». Что не так с героическим медийным образом политзаключённых

11.08.2022 Источник: Reform.by

Несмотря на эту суровую реальность, в публичном пространстве о политзаключённых нередко говорят как об эдаких героях-роботах, которым не больно и не страшно, и которые чуть ли не радуются испытаниям, через которые им приходится проходить. Но насколько такой подход оправдан? Разбиралась автор Reform.by Наста Захаревич. Перепечатываем часть, касающуюся журналиста-фрилансера Игоря Лосика.

«Первые два месяца после задержания Игоря я практически не помню»

До ареста Игорь Лосик администрировал телеграм-канал «Беларусь головного мозга» и был консультантом-фрилансером беларусской службы «Радио Свобода». За решёткой он находится уже два года, и за это время он дважды голодал и один раз вскрывал себе вены прямо в кабинете следователя. В конце 2021 года Игорю присудили 15 лет колонии усиленного режима.

Его жена Дарья Лосик публично поддерживает мужа-политзаключённого и делает всё возможное, чтобы он поскорее оказался на свободе. В медиа у нее образ бесстрашной женщины, которую ничего не может сломать. Но сама она уверена, что людям надо научиться видеть реальность.

— Я не хочу строить из себя несломленного героя. Первые два месяца после задержания Игоря я практически не помню. Помню только, как возила ему передачи на “Володарку”, а остальное время или плакала, или сидела в телефоне. На время, пока я была в таком состоянии, большинство моих обязанностей взяли на себя мои родители. За ребёнком тогда следили только они, и я очень им за это благодарна.

Через два месяца они фактически заставили меня обратиться к психологу, и там по результатам первых тестов мне сказали, что нужно срочно обращаться за медикаментозным лечением, потому что иначе я не справлюсь. Я пошла к врачу, мне назначили очень серьёзные препараты, и каждые две недели я ходила на контрольные встречи. И месяца через полтора лекарства, имеющие накопительный эффект, начали действовать. Так что благодаря поддержке родных и правильно подобранному лечению у психотерапевта я научилась вести себя так, как это надо в данной ситуации. Пришло понимание, что сидеть и плакать — это не вариант. И я начала давать интервью и записывать видеообращения. Не всё легко получалось, но в итоге я смогла побороть свой страх перед выступлениями.

На родственников политзаключённых ложится двойная ответственность. Во-первых, надо продолжать жить и справляться с работой и домашними обязанностями, а во-вторых, нужно поддерживать близкого человека, пока он или она находится за решёткой. Эмоции обоих могут очень сильно меняться на разных этапах заключения. По словам Дарьи, для Игоря особенно сложным был период от окончания суда до апелляции.

— Это время, когда ничего не происходит, и человек просто сидит в СИЗО. Когда шёл суд, была хоть какая-то смена обстановки, а когда Игорь голодал и резал руки, это происходило на адреналине, и он до последнего верил, что это может чем-то помочь. А вот время, когда суд закончен и вынесен приговор, и нет информации, когда будет апелляция, зато есть понимание, что она ничего не поменяет… Для Игоря это был эмоциональный застой. Исходя из его писем и наших свиданий, этот период был самым тяжёлым. Ему было тяжело ждать, мне было тяжело его слушать. Это была очень серьёзная проверка на стрессоустойчивость.

Отдельная проблема — это отсутствие у политзаключённых доступа к необходимой медицинской помощи. По словам Дарьи, в СИЗО есть возможность передать лёгкие противотревожные препараты, но на том уровне депрессии, на котором оказываются люди в заключении, это просто бессмысленно. Можно обратиться к тюремному психологу — но его советы способны скорее навредить, чем помочь. У Игоря такой опыт был, в частности, в СИЗО в Жодино, где его поместили в камеру карцерного типа с мужчиной, который был шесть раз судим и у которого был педикулёз.

— Там очень вонял туалет и не было окон, — по сути это был каменный мешок. И тогда да, были такие моменты, что Игорь говорил: «За что меня взяли, почему надо мной так издеваются? Лучше бы меня застрелить уже и всё». И при этом у нас не было возможности пригласить туда квалифицированного психотерапевта или передать серьёзные медикаменты. Игорь мог обратиться за помощью к психологу в СИЗО, но в Жодино местный специалист говорил ему, что голодать полезно, а психолог в гомельском СИЗО №3 учил, как правильно резать руки. Поэтому я говорила ему ни в коем случае не просить у местных медиков никаких лекарств, потому что доверять этим людям нельзя, и мы просто не знаем, что именно ему дадут.

Тем не менее Игорю удалось выкарабкаться из тяжёлой депрессии. По словам Дарьи, на это повлияли письма и первая голодовка, которую он объявил в декабре 2020 года и держал более 40 дней. В то время письма ходили достаточно хорошо, так что ему было на что отвлекаться. А во время голодовки у Игоря был прилив адреналина, он думал, что может что-то изменить. Это давало ему чувство контроля над ситуацией и будто помогло организму переключиться, говорит Дарья.

— Это очень страшно, и я ни в коем случае не хочу сказать, что голодать — это хорошая идея. Да, у Игоря было чувство контроля, но в реальности, к сожалению, во время голодовки невозможно контролировать ситуацию. Во-первых, в этом государстве заключённый может сделать с собой что угодно, и это всё равно не поможет. А во-вторых, врачи мне объясняли, что у голодающих долгое время может ничего не болеть, а потом в один момент рушится всё.

Общий тренд говорить о политзаключённых и их семьях как о бесконечно смелых героях, которым все нипочем, обретает, по мнению Дарьи, порой странные формы. Она уверена: нельзя забывать, через какой кошмар проходят репрессированные, и как им на самом деле тяжело. Женщина очень злится, когда читает в комментариях под статьями упрёки в адрес мужа — мол, почему он такой грустный, почему так раскис.

— Всем людям, которые пишут такие комментарии, я хочу сказать: “Ребята, а не хотите ли вы на своей шкуре почувствовать, что это такое? И я посмотрю, как будете вести себя вы. Как вы будете улыбаться и смеяться на суде, где вам грозит 15 лет». Напускной позитив иногда злит меня больше, чем лукашенковская пропаганда. От адекватных людей хочется видеть что-то другое.

Когда Марфа Рабкова надевает на суд майку «Добі вольны эльф», она это делает, возможно, чтобы показать, что она с гордостью принимает все испытания. Но это точно не значит, что она счастлива сидеть в камере и иметь обвинения по 11 статьям Уголовного кодекса. И конечно, я очень радуюсь, когда мой муж улыбается, потому что его улыбка — это самое прекрасное, что вообще есть в этом дурацком мире. Да и не плакать же ему на суде и не биться головой о клетку! Но если политзаключённый улыбается, это не значит, что у него всё хорошо и он счастлив.

У нас было несколько периодов, когда Игорь просил не писать ему новости о дочке и не присылать её фотографии. Он говорил, что не может видеть, сколько он пропустил. Но всё равно всё заканчивается тем, что он спрашивает, как там Паулина, что у неё нового, что она уже умеет делать. Для Игоря это желанный ребёнок, и он очень ждал, когда она по-настоящему заговорит. Но сейчас он политзаключённый, и понятно, что порой накатывает такое отчаяние, что он не хочет лишний раз ничего про неё слышать, чтобы не делать себе ещё больнее.

«Прекрати страдать, мне это слишком больно»

По словам психолога Натальи Скибской, популярность героического нарратива в разговорах о политзаключённых можно объяснить тем, что людям, которые находятся на свободе, тревожно соприкасаться с таким опытом.

— Он активирует наши страхи переживать бессилие при столкновении с системой, её бесчеловечностью и жестокостью. В такой ситуации легче переживать “восхищение героями”, чем страдать о несправедливости этого мира.

При этом, как отмечает экспертка, по политически мотивированным делам сидят разные люди за разные поступки. Далеко не всегда можно говорить про некий героизм, и об этом стоит помнить, чтобы адекватно оценивать реальность.

Политзаключённые часто пишут ободряющие письма, но это вполне логично и часто объясняется страхом, что собеседник неправильно отреагирует на рассказ о трудностях.

— Когда мы делимся своими тяжёлыми переживаниями, нам крайне болезненно сталкиваться с определенными реакциями, блокирующими выражение эмоций. Это может быть отрицание или обесценивание, а именно такие реакции бывают у собеседников. Слушать о тяжелом опыте тяжело даже психологам, но мы долгое время учимся, как “контейнировать” эмоции клиента и свои. Обывателю сложно справляться с собственным ужасом в таких ситуациях. Их реакции болезненны и непродуктивны для страдающего. Человек слушает или читает о страданиях и бессознательно пытается отделиться от истории, начинает использовать разные приёмы, цель которых — остановить страдающего.

Если перевести на недвусмысленный человеческий язык, то это посыл: «Прекрати страдать, мне это слишком ужасно/страшно/больно». Именно из-за страха столкнуться с такой реакцией психика сигнализирует: «Мне и так тяжело, мне бы со своими переживаниями справиться», и человек пишет слова утешения и ободрения, поддерживает тех, кто ждет его на воле, хотя сам нуждается.

И если уж люди, находясь в неволе, рассказывают вам о том, как им тяжело, не «затыкайте» в ответ. Если сами не справляетесь с переживаниями, честно скажите об этом. Но продолжайте писать, чтобы они знали, что вы о них помните и ждёте их возвращения.

Также психолог убеждена, что тем, кто выходит на свободу, нужна специализированная помощь. Если вы знакомы с таким человеком, помогите ему организовать и оплатить обращение к психологу. При этом важно искать психолога, который работает на фонды или инициативы, которые оплачивают его или её труд. Человек, который только вышел из тюрьмы, нередко чувствует неуверенность, и оплата его встреч с психологом может только усиливать это чувство.

Ещё несколько советов, как помочь бывшим политзаключённым с адаптацией по возвращении на волю:

  • Давайте им много личного пространства для восстановления личных границ. В заключении человек постоянно находится среди других людей без возможности уединиться. Но нам важно и бывать наедине с собой.

  • Помогайте вернуть субъектность: пусть человек сам принимает решения и берет на себя ответственность. Ему нужно снова к этому привыкнуть после жизни по установленному распорядку.

  • Не перегружайте человека, вышедшего из заключения, своим общением, но и не бросайте — будьте рядом.

  • Заботьтесь о бытовой стороне жизни. Спрашивайте близкого, что он хочет делать, что хочет съесть, готовьте то, что он просит. Такие маленькие вещи очень важны и нужны.

  • Помогайте так и столько, сколько можете себе позволить без формирования “чувства долга” с чьей-либо стороны.

Некоторые из этих советов могут быть актуальны и для тех, кто хочет поддержать людей, чьи родные оказались за решёткой: будьте рядом, но не перегружайте человека общением; помогайте с бытовой стороной жизни, но не лишайте возможности самостоятельно принимать решения.

Очень важную роль в адаптации родных политзаключённых играет и самопомощь. Вот как поддержать себя, пока ваш близкий человек не на свободе:

  • Заботьтесь о себе. Тот факт, что людям в тюрьме хуже, не значит, что вам сейчас не больно. Находите приемлемые способы выразить эмоции и людей, готовых вас выслушать.

  • Позвольте себе продолжать жить. Не откладывайте жизнь и не запирайте себя символически в тюрьме. Не отказывайтесь от своих интересов.

  • Встречайтесь с друзьями и стройте планы. И не все из этих планов должны начинаться со слов «Когда он(а) выйдет на свободу…».

  • Обращайтесь за помощью. Вокруг есть много людей, которые готовы поддержать. Не пытайтесь справиться со всем в одиночку.

Целиком текст можно посмотреть тут

Читайте ещё:

«Шнары пратэсту». Фотагісторыя пацярпелых на пратэстах у жніўні 2020-га

“Для медыярэсурсу ахвяруем сваім вольным часам”: у ЗША з’явіўся новы сайт для беларусаў Паўночнай Амерыкі

«У Багдановіча ёсьць верш пра зорку Вэнэру, а мы будзем глядзець на месяц». Алег Грузьдзіловіч у зьняволеньні цяжка перахварэў на ковід

Самые важные новости и материалы в нашем Телеграм-канале — подписывайтесь!